Вера отцов 
Понятая ясно. Отстаиваемая с уверенностью.

Нет — Троица не является ни языческим заимствованием, ни уступкой единобожию; это божественное откровение живого единства. Единый Бог никогда не был безмолвной, статичной единицей, нуждающейся сотворить что-то, к кому обратиться, кого услышать или полюбить, — Он от вечности изрекает Своё Слово (Сына), жив Своим Духом (Святым Духом), любит внутри Себя ещё до бытия какой-либо твари. Единство Бога — не бедная числовая единица, а единая сущность, преизобилующая жизнью, словом и любовью в трёх равных Лицах — различных по отношениям, но не по существу. Само слово «Троица» — более поздний богословский термин (впервые употреблённый Тертуллианом во II веке) для прояснения того, что уже существовало в самых ранних текстах, — а не заимствование из языческих религий, — и Церковь отвергла всякое отклонение от этого, будь то смешение Лиц (ересь Савеллия) или разделение сущности (ересь Ария). Сама история опровергает мысль, будто Никейский собор (325 г.) изобрёл это учение: богослов Новациан написал свой трактат «О Троице» примерно за восемьдесят лет до Никеи (около 240–250 гг.), полностью изложив библейское обоснование Божества Христа, — а значит, вера в Его Божество уже утвердилась и была записана за поколение до собора.

Одни только даты опровергают это. Около 112 года — более чем за два столетия до Никеи — языческий римский наместник Плиний Младший писал донесение императору Траяну, описывая, как христиане собираются до рассвета, «чтобы петь гимн Христу как Богу». Около 107 года Игнатий Антиохийский, идя на мученическую смерть, неоднократно называл Иисуса «наш Бог» в своих посланиях. А слова Ин. 1:1 («и Слово было Бог») предшествуют собору примерно на два с четвертью столетия. Так что же тогда «изобрёл» Никейский собор? Ничего — собор не создал Божество Христа, а ответил на вопрос Ария об отношении Сына к Отцу, и многие его епископы вошли в тот зал со шрамами от пыток, нанесённых той самой империей, которая якобы «изготовила» их учение. Если бы Божество было имперским решением, то арианство восторжествовало бы, когда сами императоры позже, после Константина, склонились к нему, — но произошло обратное, благодаря Афанасию, стоявшему «один против всех».

Нет — христианство вовсе в это не верит. Троица, утверждённая вселенскими соборами начиная с IV века, — это Отец, Сын (предвечное Слово) и Святой Дух; Мария ни в каком смысле не является Лицом Троицы. Любое представление, включающее Марию наряду с Богом и Христом в некую «троицу», не имеет ничего общего с действительным учением Церкви, которое никогда не содержалось ни в одном соборе или символе веры, — так же как утверждение, будто иудеи поклонялись «Ездре» как сыну Божьему, не имеет ничего общего с самим иудаизмом; ни один достоверный иудейский источник — ни Ветхий Завет, ни Талмуд, ни раввинистические writings — никогда не давал книжнику Ездре титул «сын Божий». Даже мусульманский учёный аль-Касим ибн Ибрахим ар-Расси (ум. 860), несмотря на его споры с иудеями и христианами, признавал, что никогда не встречал иудея, верившего в это, а другие, например Ибн Хазм, приписывали это в лучшем случае небольшой изолированной иудейской секте в Йемене, никак не представляющей иудаизм в целом.

Имя, которое христиане на протяжении истории избрали для себя сами, — «христиане», в честь Самого Христа; именно это имя было впервые дано последователям Иисуса в Антиохии (Деян. 11:26). Что касается названия «назареи» («ан-Насара»), ряд исследователей полагают, что оно обозначало не христиан вообще, а небольшую, малоизвестную, полуиудео-христианскую секту (эбионитского характера), изолированную в доисламской Аравии, смешивавшую закон Моисея с верой во Христа, — а не вселенскую Церковь с её известным учением. Поэтому более точным и честным названием нашей идентичности будет то, которым мы сами себя называем: христиане.

Это скорее риторический вопрос, чем логический: будь Лиц четыре, кто-нибудь спросил бы, почему не пять. Но само число несёт смысл. Кто-то возразит: раз «Бог есть любовь», то достаточно было бы двух — любящего и любимого, — зачем же третий? Ответ в том, что совершенная любовь шире замкнутой пары: любовь между двумя, если она замкнута сама на себя, превращается в общий эгоизм; но совершенная любовь открывается вовне и включает третьего в ту же самую любовь и радость. Отец любит Сына, Сын отвечает этой любовью, а Святой Дух — это взаимная любовь, изливающаяся между Ними, делающая любовь открытым общением, а не замкнутым кругом. И поскольку Он любил и был любим от вечности («Ты возлюбил Меня прежде создания мира» — Ин. 17:24), Его любовь вечна, а не возникла вместе с творением. Так что не два (любовь, которая могла бы замкнуться сама на себе) и не четыре (ничего не добавляющие к уже совершенной любви), но три: Любящий, Любимый и Дух любви, связующий Их.

Это возражение направлено против учения, в которое не верит ни один христианин на земле. Сыновство в христианстве — это ни деторождение, ни брак, — да не будет этого, — а предвечное сыновство: Сын есть «Слово Божие», а слово никогда не отделено от говорящего, и говорящий не предшествует ему во времени. Так что вопрос «кто мать Бога?» разрушает не христианскую веру, а карикатуру, не имеющую основания в нашем действительном учении. Что до Девы Марии, она — та Мать, от Которой Слово восприняло плоть, а не «источник Его Божества». Когда Эфесский собор в 431 году назвал Её «Богородицей», это означало не то, что Его Божество «началось» в Её утробе, а то, что Рождённый от Неё есть единое, нераздельное Божественное Лицо.

Тысячи древних рукописей, ранние цитаты святых отцов и наука текстологии позволяют проследить текст на протяжении веков с высокой точностью. Несмотря на множество нападок на библейский текст на протяжении столетий, изучение его древнейших рукописей, древних переводов и святоотеческих цитат даёт строгие научные инструменты для установления верного чтения каждого стиха. Незначительные разночтения между списками задокументированы и каталогизированы, и ни одно из них не затрагивает ни одного центрального догмата. Правда, что известная формулировка «Иоаннова вставка» («три свидетельствуют на небе», 1 Ин. 5:7) является более поздним добавлением, а рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии (Ин. 8), является предметом текстологической дискуссии — критические издания и современные переводы ясно это отмечают. Но кто обнаружил и объявил об этом? Сами христианские текстологи — это признак честности, а не скандала. И, что важно: учение о Троице никогда не строилось на 1 Ин. 5:7; отцы Никейского и Константинопольского соборов сформулировали веру вовсе без этого стиха. Что до часто повторяемой цифры «сотни тысяч разночтений», она проистекает из самого obilия рукописей — чем больше списков существует, тем больше подсчитанных различий, и подавляющее большинство из них — орфографические ошибки и различия в порядке слов; даже сам Барт Эрман, учёный, у которого заимствована эта цифра, признаёт, что ни одно существенное христианское верование не зависит от спорного чтения.

Христос заявлял об этом десятки раз — иногда прямыми утверждениями, не оставлявшими места сомнению, такими как «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6), а также словами к тем, кто просил показать им Отца: «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9). В других случаях Он говорил способом, подобающим Его иудейским слушателям, чьё понимание единобожия ещё не могло вместить тайну воплощения Слова, равного Отцу, без разделения единого Бога, — поэтому Его откровение порой было постепенным, чтобы избежать немедленного обвинения в богохульстве и смерти, что, впрочем, всё равно случалось не раз. Когда Он сказал: «Я и Отец — одно» (Ин. 10:30), иудеи пытались побить Его камнями за богохульство. А в назаретской синагоге, после того как Он прочитал пророчество Исаии и отнёс его к Себе, собравшиеся исполнились ярости и повели Его на вершину горы, чтобы сбросить вниз, но Он прошёл посреди них и удалился (Лк. 4:28-30). А когда Он спросил их о пророчестве Давида: «Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня», спрашивая, как собственный сын Давида может быть также и его Господом (Мф. 22:42–46), никто не смог Ему ответить. Апостолы впоследствии подтверждают это понимание: Павел называет Христа «единым Господом», через Которого всё существует (1 Кор. 8:6), а Пётр провозглашает Его «Господом всех» (Деян. 10:36). Полное откровение Его Божества ожидало Креста, Воскресения и сошествия Святого Духа, ибо истинная вера в эту глубокую реальность нуждается в помощи Духа, а не просто в услышанном утверждении.

Христос — это два естества в одном Лице: Божество, которое не страдает и не умирает, и истинное человечество, которое подлинно страдало и умерло на Кресте. Смерть произошла в человечестве, соединённом с Божественным Лицом, поэтому Крест обрёл бесконечную искупительную ценность, а Его Божество при этом никак не было затронуто изменением или страданием.

Грех был не просто долгом, который нужно было бы вычеркнуть из книги; это была порча, поразившая саму человеческую природу и внёсшая в неё смерть. Поэтому требовалось исцеление природы, а не только прощение вины: «Что не воспринято, то не уврачёвано», как сказал святитель Григорий Богослов, — поэтому Слово восприняло нашу плоть и уподобилось нам во всём, кроме греха, чтобы обновить в нас образ Божий изнутри, а не просто объявить прощение извне.

Да — Иисус родился в конкретном народе, в конкретное время, говорящим на конкретном языке, потому что именно это и означает Воплощение: «Слово стало плотью и обитало с нами» (Ин. 1:14) — в реальной истории, а не в легенде, витающей вне её. Христиане поклоняются воплотившемуся Богу-Слову. А довод, что «Он ел, молился и соблюдал субботу, значит, Он не может быть Богом», содержит логическую ошибку предвосхищения основания: он заранее предполагает, что Воплощение невозможно, а затем представляет действия Его человечества как «доказательство» этой невозможности. Именно мы первыми говорим, что Его человечество было полностью реальным, — это наше учение, а не возражение против него.

Нет — мы поклоняемся не хлебу и вину как материи, а Самому Христу, присутствующему в них. Христос сказал словами, не допускающими иного толкования: «сие есть Тело Моё… сие есть Кровь Моя Нового Завета» (Мф. 26:26–28), а также «Я хлеб жизни» и «ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную» (Ин. 6). Мы верим, что Святой Дух истинно прелагает хлеб и вино в подлинные Тело и Кровь Христовы, а не что они остаются просто символами. Поэтому поклонение обращено ко Христу-Богу, присутствующему в таинстве, а не к самой материи, — так же как ветхозаветный Израиль поклонялся не дереву ковчега, а Богу, присутствующему над ним. И поскольку Божество и человечество соединены во Христе истинно и без разделения — подобно тому, как две свечи сливаются в одну, по слову святителя Кирилла Александрийского, каждая присутствуя в другой, — всякий, кто принимает истинное Тело Христово, принимает Тело, соединённое с Божеством, неотделимое от него, а не голую плоть, подобную любому иному человеческому телу. Так что Евхаристия, по существу, есть передача нам жизни Христовой для обновления наших душ, а не обряд поклонения материальному элементу.

Ни то, ни другое. Святитель Афанасий Великий отвечает на обе стороны этой ошибки: Маркион и Мани представляли, что Бог явился в нереальном, призрачном теле, не соединившись истинно с нашей природой, тогда как Арий отрицал полноту Божества Христа, а Аполлинарий полагал, что Слово восприняло тело без полноценной разумной души. Принятая вера в том, что Христос — одно Лицо, совершенный Бог и совершенный человек вместе, соединённые истинно, без смешения и без разделения: Тот же Самый, Кто предвечно рождён от Отца по Божеству, есть Тот, Кто родился от Девы, страдал и умер по человечеству.

Нет — и сама история опровергает эту мысль. Павел один никак не мог бы изобрести религию, пока ученики, действительно жившие со Христом, были ещё живы и проповедовали то же самое послание. Пётр, Иаков и Иоанн, лично знавшие Христа, приняли Павла и трудились вместе с ним; если бы он искажал веру, именно они первыми отвергли бы его. Сам Павел говорит, что благовестие, которое он проповедовал, было не его собственным изобретением, а тем, что он принял (1 Кор. 15:3). Более того, он был гонителем христиан — что заставило бы такого человека перевернуть свою жизнь и умереть за послание, которое он сам же и выдумал? Стихи, иногда приводимые как «доказательство конфликта» между ним и учениками, взяты в основном из Послания к Галатам — из той самой главы, которая заканчивается тем, что столпы, Иаков, Кифа (Пётр) и Иоанн, «подали мне и Варнаве руку общения» (Гал. 2:9); а обличение в Антиохии (Гал. 2:11) было спором поведенческого характера о совместной трапезе с язычниками, а не догматическим, и Пётр принял это исправление. «Лжеапостолы» из 2 Кор. 11 — это внешние учители, проникшие в коринфскую церковь, а не двенадцать апостолов. И сам Пётр пишет: «возлюбленный брат наш Павел», ставя его послания наряду с «прочими Писаниями» (2 Пет. 3:15–16). Древнейшее письменное исповедание веры, которым мы обладаем, сохранено в собственных посланиях Павла: «ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребён был, и что воскрес в третий день, по Писанию» (1 Кор. 15:3–4) — текст, который даже неверующие критики датируют всего несколькими годами после распятия.

Сам Христос сказал: «Не думайте, что Я пришёл нарушить закон или пророков: не нарушить пришёл Я, но исполнить» (Мф. 5:17). Исполнение — не отмена: нравственные заповеди — не убий, не прелюбодействуй, почитай отца и мать — остаются, даже усиленные, в Новом Завете, тогда как обрядовые установления (жертвоприношения, обрезание, пищевые законы) достигли своей цели во Христе, Которого они всегда прообразовали. И сама идея «нового завета» — не христианское изобретение; её предвозвестили ещё пророки самого Израиля: «Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет» (Иер. 31:31). Решение не требовать от язычников обрезания было принято не одним Павлом — оно было принято Иерусалимским собором, на котором присутствовали Пётр и Иаков (Деян. 15), то есть самими учениками. А поклонение в воскресный день — не бунт против заповеди; это День Господень, отделённый в честь Воскресения, тогда как суть заповеди остаётся: день, отделённый и святой, для Господа и для покоя, — как учил Сам Христос: «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк. 2:27).

Нет — Бог обоих Заветов один и тот же, неизменный; утверждение о двух разных богах — это как раз ересь Маркиона, отвергнутая Церковью и отлучённая около 144 года, на которую Тертуллиан ответил в III веке пятью полными томами («Против Маркиона»). Сам Ветхий Завет провозглашает милость и долготерпение Бога: «Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» (Исх. 34:6); целый псалом (102) описывает Его нежность «как отец милует сынов»; и Он отменяет суд над Ниневией на протяжении всей книги пророка Ионы. Новый же Завет ничуть не меньше провозглашает святость и правосудие Бога: Сам Христос предупреждал о суде больше, чем любой пророк до Него, а самые суровые образы гнева во всём Писании находятся в Апокалипсисе, а не в Торе. Настоящее различие между Заветами — не изменение природы Бога, а то, что Его любовь стала яснее и ближе к чувствам в Воплощении: мы слышали о ней в Ветхом Завете, а во Христе — прикоснулись к ней. Что до суровых сцен суда в Ветхом Завете, это судебные акты, связанные со своим временем и причиной, а не случайная жестокость или этническое пристрастие, — сам текст ясно говорит, что истребление ханаанских народов было не «за праведность твою», но «за нечестие народов сих» (Втор. 9:4–5), тогда как сам Израиль в этом же самом отрывке назван «народом жестоковыйным», заслуживающим обличения, а не оправдания.

Это толкование связано с конкретным историческим контекстом, а не является общей нравственной моделью. Что касается истребления некоторых народов, сам текст отвергает любое этническое прочтение или случайную жестокость: «не за праведность твою... но за нечестие народов сих» (Втор. 9:4–5), и когда впоследствии развратился сам Израиль, он был судим по тому же самому критерию и изгнан из земли (4 Цар. 17) — судебный приговор за накопившееся нечестие (например, сожжение детей языческим богам, Лев. 18:21), а не пристрастие к одному народу в ущерб другому. Что касается женщин на войне, текст — если читать его полностью, а не сводить к одному стиху — устанавливает два правила для двух совершенно разных ситуаций: общее правило для любой войны, которую Израиль мог бы вести в будущем против народов вне самой земли Ханаанской (например, его позднейшие войны в качестве царства), и одну особую заповедь, касающуюся только коренных жителей Ханаана. Общее правило (Втор. 20:10–14) требует сначала предложить мир любому осаждённому городу; если он отказывается и вступает в войну, его воины гибнут в той войне, в которую он сам вошёл, отказавшись сдаться, — это не наказание за религиозное развращение, а следствие войны со стороной, отказавшейся капитулировать, — а его женщины и дети остаются в живых внутри общины, немедленно подпадая под действие явного закона защиты: пленница месяц целый оплакивает отца и мать прежде всякого брака (Втор. 21:12–13), а если мужчина впоследствии её не пожелает, «то не может продать её за серебро... потому что он смирил её» (Втор. 21:14) — она возвращается полностью свободной и с достоинством, защита, неизвестная ни у какого другого народа того древнего мира. Особая же заповедь касается только коренных жителей Ханаана — хеттеев, аморреев, хананеев, ферезеев, евеев и иевусеев (Втор. 20:17), — чьи города подверглись полному запрету, включавшему всех, по иной, прямо указанной причине: «дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для своих богов» (Втор. 20:18) — предотвращение религиозного развращения, а не этнический мотив. Все эти заповеди ограничены определённым временем и местом, без какого-либо продолжения в Новом Завете, который учит любви к врагам (Мф. 5:44) и достоинству каждого человека (Гал. 3:28).

Мы унаследовали не личную «вину» за поступок, которого не совершали, а раненую природу, склонную ко греху и смерти, — подобно тому как ребёнок наследует слабость или болезнь от родителя, не совершив при этом никакого собственного поступка. Апостол Павел объясняет это принципом солидарности: «одним человеком грех вошёл в мир, и грехом смерть... потому что в нём все согрешили» (Рим. 5:12) — именно органическая связь со всем человеческим родом передала порчу, а не личная вина. И, что важно, именно этот же принцип открывает дверь спасению: подобно тому как все умерли в Адаме в силу принадлежности ему, «так во Христе все оживут» в силу принадлежности Ему через веру (1 Кор. 15:22); без этого принципа солидарности в Адаме не было бы основания для соответствующей солидарности во Христе, ни для спасения, объемлющего весь человеческий род разом. Грех, таким образом, — это наследственная болезнь, нуждающаяся во враче, а не суд, осуждающий невинного ребёнка за преступление отца.

Доказательства сильнее, чем принято считать, и многие из них признаются даже нехристианскими учёными. Во-первых, смерть Христа через распятие — почти общепризнанный исторический факт. Во-вторых, ученики превратились из напуганных людей, скрывающихся в укрытии, в свидетелей, отдавших свои жизни, проповедуя воскресение, которое они видели и в которое верили, — а люди способны умереть за то, во что ошибочно верят, но крайне маловероятно, чтобы целая группа умерла за то, что, как они точно знали, сами же и выдумали. В-третьих, массовая галлюцинация научно неправдоподобна: галлюцинация — переживание индивидуальное, тогда как Христос являлся отдельным людям, группам и сразу пятистам человекам (1 Кор. 15:6). В-четвёртых, пустой гроб был известен в самом Иерусалиме, и если бы тело всё ещё находилось там, Его противники могли бы покончить с этой историей в первый же день. Самое простое объяснение, охватывающее всё это: Он действительно воскрес.

Это утверждение появляется через века после событий и не опирается ни на один современный тем событиям исторический источник; все, кто писал о распятии Христа в I веке, — даже нехристиане и открытые противники, такие как иудейский историк Иосиф Флавий и римский историк Тацит, — подтверждали, что Он был действительно распят при Понтии Пилате. И если бы вместо Него был распят кто-то другой, как ученики, прожившие с Ним бок о бок целых три года, могли бы не заметить никакой разницы? И почему каждый из них принял мученическую смерть за событие, которое, как они точно знали, не было правдой? Теория подмены появляется лишь в очень поздних текстах, никак не связанных с первоначальными очевидцами, и ни одна историческая запись I века её не подтверждает.

Это пророчество Давида в 109-м псалме, которое Сам Христос приводит, чтобы доказать, что Он больше, чем просто «сын Давидов» по плоти; Давид, царь и предок по родословию, называет своего грядущего потомка «Господом моим» — что понятно лишь в том случае, если этот Сын уже существовал и был Господом прежде Давида по Своему предвечному Божеству, хотя впоследствии Он и должен был произойти от его рода по плоти. Этот стих различает «Господа» (Отца) и «Господа моего» (Сына) как различные, но связанные отношением Лица, равные по существу и славе, — а не противоречие внутри Божества.

Здесь Христос говорит о Своём состоянии смиренного воплощения, идя ко Кресту, а затем — обратно к вечной славе с Отцом; слово «больше» здесь сравнивает Его земное смирение с Его небесной славой, а не сравнивает сущности двух неравных естеств внутри Божества. Предвечное Слово приняло образ раба и в Своём человечестве прожило добровольное подчинение Отцу во время Воплощения, оставаясь при этом полностью равным Ему по Божественной сущности, ни на мгновение не изменившись и не умалившись. Это прочтение подтверждается тем, что Христос в том же самом Евангелии открыто провозгласил и другое: «Я и Отец — одно» (Ин. 10:30) — эти два утверждения не противоречат друг другу, поскольку каждое говорит с иной точки зрения: равенство по Божественной сущности и смирение в человеческом воплощении.

Христос говорит здесь с точки зрения человеческой природы, которую Он добровольно жил во время Воплощения, а не из какого-либо недостатка Своего Божественного знания; смирение, добровольно принятое Словом, включало и то, чтобы не «являть» некое знание в качестве воплощённого Человека, — так же как Он алкал, утомлялся и страдал, хотя Сам есть источник всякой жизни. Как Бог, Слово знает всё без исключения, но как Сын Человеческий Он добровольно жил в пределах человеческой природы — включая и то, чтобы в своё время не раскрывать некое знание. И здесь есть поразительная ирония: та же самая глава всего шестью стихами ранее описывает, как Сын Человеческий грядёт «на облаках с силою многою и славою», посылая «Ангелов Своих» и собирая «избранных Своих» (Мк. 13:26–27) — явный божественный язык, заимствованный из 7-й главы книги пророка Даниила. Тот, кто цитирует Его незнание часа, пропуская при этом строки о Его пришествии в славе несколькими строками раньше, не читает весь текст целиком.

Этот стих иногда приводят как доказательство «слабости», но в той же самой главе, всего несколькими строками ранее, сказано: «что творит Он [Отец], то и Сын творит также» (5:19); «как Отец воскрешает мёртвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет» (5:21); и «дабы все чтили Сына, как чтут Отца» (5:23). 30-й стих говорит о единстве воли и действия Отца и Сына — без разделения, без соперничества, — а не о какой-либо неспособности. Вырывать один стих из главы, которая прямо утверждает противоположное предполагаемому выводу, — не есть добросовестное чтение текста.

Полный текст: «да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Слово «единого» здесь отличает живого Бога от ложных языческих богов, а не Отца от Сына. Доказательство — в самом стихе: вечная жизнь состоит в познании и Отца, и Иисуса Христа вместе, — так кто же Тот, чьё имя поставлено рядом с именем Отца как условие вечной жизни? И сам Иоанн начинает своё Евангелие словами «и Слово было Бог» (1:1), а завершает его восклицанием Фомы перед воскресшим Христом: «Господь мой и Бог мой!» (20:28) — без какого-либо исправления со стороны Иисуса. Читать Ин. 17:3 в отрыве от того Евангелия, которому он принадлежит, значит читать вне контекста.

Нет, потому что Христос — одно Лицо с двумя истинными естествами: совершенным Божеством и совершенным человечеством; когда Он называет Себя «человеком» или «Сыном Человеческим», это честное выражение Его подлинного, не иллюзорного человечества, а не отрицание Его другого, Божественного естества. В тех же самых Евангелиях Христос в других местах открыто провозглашает и Своё Божество — «Я и Отец — одно» и «прежде нежели был Авраам, Я есмь», — так что Писание одновременно представляет одно и то же Лицо с обеих сторон, без противоречия, потому что соединение двух естеств истинно, без смешения и без разделения.

Это не крик отчаяния, а прямая цитата первого стиха 21-го псалма — пророчества, написанного за много веков до распятия, с поразительной точностью описывающего пронзение рук и ног и метание жребия об одеждах, и завершающегося торжеством и хвалой, а не поражением. Присутствовавшие иудеи знали весь псалом уже по первым словам, так что, произнося их, Христос провозглашал, что Он и есть тот самый герой этого пророчества, исполняя его в тот самый миг. Смысл «оставленности» — Его полное принятие на Себя тяжести греха и его духовного наказания вместо нас, а не какой-либо реальный разрыв внутри Троицы.

Крещение Иоанново было «крещением покаяния» для прощения грехов, но Христос крестился не для того, чтобы омыть какой-то Свой собственный грех; Он сказал Иоанну, что это необходимо, «ибо так надлежит нам исполнить всякую правду» (Мф. 3:15), — то есть чтобы солидарно встать вместе со всем человечеством в покаянии, установить таинство крещения для верующих после Него и возвестить начало Своего общественного служения, когда Святой Дух сошёл на Него в виде голубя, а глас Отца свидетельствовал с неба: «Сей есть Сын Мой возлюбленный».

Нет — Его вкушение пищи не было изъяном или недостатком; напротив, это доказательство истинности Его Воплощения: Он воспринял вполне реальное человечество, «уподобившись братиям во всём», кроме греха (Евр. 4:15), а не иллюзорное тело, как утверждали некоторые древние еретики. Голод, вкушение пищи и жажда — естественные действия, вложенные Самим Богом в человека по Своей премудрости, не несущие в себе никакого стыда или презрения, — так что всякий, кто из-за этого презирает Воплощение Господа, на деле презирает само устроение человеческой природы. Само Божество не алчет, не вкушает пищи и не изменяется, но эти действия — как и утомление, сон, страдание и смерть — происходили в человечестве, соединённом с Божественным Лицом, истинно, без смешения и без разделения; каждое естество действует согласно тому, что ему свойственно, при этом единое Лицо не разделяется на два. Так что Его вкушение пищи доказывает подлинность Его полного человечества и нисколько не умаляет Его полного Божества.

Это значит, что ты веришь, что Иисус Христос — Сын Божий, ставший человеком, полюбивший нас и спасший нас, умерев на кресте и воскреснув, — и что ты стараешься любить Его и любить других так, как Он нас научил. И ты совсем не одинок в этой вере: христианство — самая большая религия в мире, у него более 2,5 миллиарда последователей на всех континентах. И многие из самых развитых, самых образованных, самых удобных для жизни стран мира выросли, сформированные христианскими ценностями: честностью, справедливостью, любовью к ближнему и трудолюбием.

Для родителей: эти цифры помогают убедить ребёнка, что его вера — не что-то маргинальное или странное, но не являются богословским доказательством истинности веры, которая опирается на Писание, а не на статистику. Избегайте намёка, что благополучие — «прямое следствие» веры; достаточно, чтобы ребёнок понял, что его вера широко распространена и имеет прочные корни.

Никто не сотворил Бога, милый. У всего на свете есть начало — ты родился, дерево посадили, дом построили. Но Бог другой: не было ни одного дня, когда Его бы не было, — Он существовал всегда. Именно Он сотворил всё, поэтому никто не мог сотворить Его.

Для родителей: если ребёнок продолжает спрашивать, попробуйте так: «это как спрашивать, кто нарисовал художника, который нарисовал все картины, — Бог не картина, Он тот самый первый Художник, у Которого никогда не было начала».

Никто не создал младенца Иисуса, потому что младенец Иисус — это Сам Бог, а Того, Кто создал всё, никто создать не может. Но произошло кое-что другое: младенец Иисус получил настоящее маленькое тело, как у любого ребёнка, когда Дева Мария родила Его в Вифлееме. Никто Его не создавал, потому что Он Сам — Бог ещё с тех пор, до того как был создан весь мир.

Для родителей: полезно различать «создан» и «рождён»: младенец Иисус не был создан, потому что Он Сам — вечный Творец, но Он принял настоящее человеческое тело, родившись от Девы Марии, — это называется «Воплощение». Сам Бог стал ребёнком, которого можно было увидеть и потрогать, ни на миг не переставая быть Богом.

Мы не видим ветра, но чувствуем его, когда он качает деревья или когда мы дышим. Бог такой же — мы не видим Его глазами, но чувствуем Его, когда молимся. А ещё мы однажды по-настоящему Его увидели, когда Он стал человеком, — Иисусом.

Для родителей: полезно связать ответ с тем, что ребёнок и так ощущает каждый день (ветер, свет), а не с чистой абстракцией.

Бог один — другого Бога вообще нет, — и Он не похож ни на что, что Он создал: Он полон в Самом Себе, и Ему не нужен никто рядом, чтобы говорить, слушать или любить, — Он Сам говорит, Сам слушает, Сам любит, даже прежде чем Он вообще что-либо создал. И именно поэтому этот единый Бог — Сам есть: Отец, и Сын (Иисус), и Святой Дух — не три бога, и не так, что одному из Них чего-то не хватает по сравнению с другим, а единый Бог, Который всегда любит, говорит и живёт внутри Самого Себя.

Для родителей: ключевая мысль — что Бог полон в Самом Себе ещё до творения; Он создал нас от избытка Своей любви, а не потому, что мы Ему были нужны. Если ребёнку нужен простой образ, можно сказать: солнце одно, но у него есть и свет, который сияет, и тепло, которым мы согреваемся, — простой, но не вполне точный образ, поэтому не стоит на него слишком опираться, и всегда возвращайтесь к главной мысли: Бог один, и Он Сам любит, говорит и живёт, ни в ком не нуждаясь.

Отец Иисуса — это «Отец», Который тоже Бог, — и Он был Отцом Иисуса ещё до того, как был создан мир. Он не похож на папу, который старше своего сына; Они оба едины в любви, силе и славе, и Они всегда были вместе, без начала. Отец любит нас точно так же, как любит Иисуса, и именно к Нему мы обращаемся, когда молимся: «Отче наш, сущий на небесах».

Для родителей: важно объяснить, что «отцовство» здесь — это вечные отношения между Отцом и Сыном (а не человеческая временная линия отцовства), но ребёнку достаточно понять, что Отец любит Иисуса, а Бог любит нас той же самой любовью.

Это не значит, что Бог женился или у Него родился ребёнок, как у людей, — вовсе нет. Это значит, что Иисус — «Слово» Бога, Которое всегда было с Ним: подобно тому как твои слова выходят из тебя и никогда от тебя не отделяются, так и Иисус точно так же предвечно рождён от Отца и ни на миг с Ним не разлучён. Он Сын Божий не потому, что родился в какой-то определённый момент, как мы, а потому, что Он — от самого существа Отца, единый с Ним по Божеству, без начала.

Для родителей: важно отличать «вечное сыновство» от любого телесного или связанного со временем представления об отцовстве, особенно если ребёнок уже слышал возражения от окружающих. Избегайте лишних философских подробностей; достаточно сказать: Иисус — вечное Слово Бога, не сотворённое и не рождённое в какой-либо момент времени.

Святой Дух — тоже Бог, и именно Он живёт внутри нас с того дня, когда мы крестились. Он учит нас любить Иисуса, помогает нам быть хорошими и даёт нам внутри радость и мир.

Для родителей: попробуйте связать это с повседневными моментами: «когда тебе хочется поступить правильно, даже если это трудно, — это Святой Дух помогает тебе».

Иисус — Бог, и Он принял настоящее тело, точно такое же, как у тебя, — Он ест, спит и устаёт. Когда Его распяли, страдало и умерло именно Его тело — чтобы спасти тебя и меня от греха. А потом Он воскрес из мёртвых в этом же самом теле, только теперь это тело славное, сияющее, в котором больше нет усталости, боли или смерти, — чтобы показать нам, что Он сильнее смерти.

Для родителей: помогите ребёнку просто понять, что Иисус — это Сам вечный Бог, принявший настоящее тело. А воскресшее тело — это то же самое тело, в котором Он родился и был распят: Он ел вместе с учениками, и они трогали Его руки и ноги (Лк. 24:39–43), — но оно стало прославленным телом, которое больше никогда не устаёт и не умирает, как объясняет Павел: «сеется в немощи, восстаёт в силе» (1 Кор. 15:43). Ребёнку достаточно понять, что у Иисуса настоящее тело, такое же, как у нас, которое по-настоящему умерло, а Он воскрес в этом же самом теле, теперь уже более сильном, чем смерть.

Никто не заставлял Иисуса — Он Сам выбрал пострадать за нас, потому что любит нас, и через Свой крест спасает нас от каждого плохого поступка, который мы совершили. Точно так же, как твои мама или папа могут очень уставать ради тебя, потому что очень тебя любят, — Иисус прошёл через гораздо больше, потому что любит всех нас.

Для родителей: подчеркните здесь «свободный выбор» — Иисус не был беспомощной жертвой, а Тем, Кто по любви добровольно избрал Своё страдание.

В Причастии Бог по-настоящему претворяет хлеб и вино в тело и кровь Иисуса, хотя они по-прежнему выглядят как хлеб и вино. Мы принимаем их, чтобы Сам Иисус мог жить внутри нас, укреплять нас и приближать нас к Себе.

Для родителей: ребёнку достаточно знать, что это не просто символ — это Сам Иисус, живущий внутри нас. Церковь использует напиток, полученный брожением виноградного сока, с очень низким содержанием алкоголя (около 5–6%) и разбавленный небольшим количеством воды, — тот же «плод виноградный», который Христос использовал на Тайной Вечере (Мф. 26:29).

Дева Мария — мать Иисуса; Бог избрал именно Её, чтобы родить Иисуса и вырастить Его. Мы любим и почитаем Её, потому что Она так близка к Иисусу, и потому что Она любит нас, как мать любит сына, и молится о нас Богу. Но поклоняемся мы одному только Богу — Марию мы любим как самую чудесную мать.

Для родителей: важно объяснить ребёнку разницу между «любовью и почитанием» и «поклонением» — мы любим и почитаем Марию, но поклонение принадлежит одному только Богу.

Пост означает какое-то время вообще не есть, а также некоторое время не есть жирную пищу, например мясо и сладости. Мы делаем это не потому, что Богу это нужно от нас, — а чтобы приучить себя к сдержанности, уделить больше времени молитве и вспомнить о тех, кому не хватает еды.

Для родителей: представляйте пост как тренировку силы воли и возможность стать ближе к Богу, а не как наказание или пугающее лишение.

Бог создал нас свободными в выборе, потому что настоящей любви нужна свобода. Иногда люди сами выбирают поступать плохо — а не Бог. Но когда случается плохое, Бог печалится, и Он Сам тоже пострадал от рук злых людей, и Он обещал, что в конце Он всё возместит всем добрым, что есть.

Для родителей: избегайте полного философского объяснения; достаточно, чтобы ребёнок понял: причина зла — свобода, а Бог присутствует рядом с нами в нашей боли, а не далеко от неё.

Бог любит нас и хочет, чтобы все мы после смерти жили с Ним в счастье и радости вечно на небесах — это называется «раем». Но Бог никогда никого не заставляет любить Его, поэтому тот, кто всю жизнь выбирает оставаться далеко от Него, останется далеко от Него навсегда. Когда мы любим Иисуса и живём так, как Он нас научил, мы можем быть спокойны, зная, что будем жить с Ним в раю.

Для родителей: мы используем слово «рай» — то самое слово, которое употребил Сам Иисус («ныне же будешь со Мною в раю», Лк. 23:43). В этом возрасте избегайте пугать ребёнка понятием вечной погибели; сосредоточьтесь на любви Бога и Его приглашении в рай, а не на угрозе.